Тема: "Тотальная мобилизация": концепция нового мира

  • Вид работы:
    Диплом
  • Предмет:
    Философия
  • Язык:
    Русский
  • Формат файла:
    MS Word
  • Размер файла:
    38,69 kb
"Тотальная мобилизация": концепция нового мира
"Тотальная мобилизация": концепция нового мира
Вы можете узнать стоимость помощи в написании студенческой работы.
Помощь в написании работы, которую точно примут!













«Тотальная мобилизация»: концепция нового мира

Содержание

Раздел 1. Ценности нового мира

Раздел 2. Формы познания нового мира

Раздел 3. «Тотальная мобилизация» как метанарратив модерна

Список литературы

Раздел 1. Ценности «нового мира»

Корни революционных убеждений Юнгера не ограничились переживанием первой мировой войны. Присущее ему отрицание буржуазного порядка и буржуазных ценностей сделали его типичным представителем поколения 1914 г. «Многообразные самоуничижительные аффекты буржуазного времени будут, наконец, выпущены на свободу и одновременно радикализованы войной;... Война и была как раз отрицанием либеральной и гуманистической идеи цивилизации. Чуть ли не магическая сила военных впечатлений, тоже освещенных соответствующей литературой европейского покроя и ставших опорными пунктами разнообразнейших концепций обновления, имела своим истоком именно этот опыт».

Первая мировая война была для держав Антанты «борьбой прогресса, цивилизации, гуманности и даже самого мира против сопротивляющейся всему этому стихии». «Убить войну в чреве Германии!» - таким был лозунг, под которым проводилась мобилизация во Франции и Великобритании. «Тут мы сталкиваемся с одним из искуснейших тезисов либерализма, в котором война эта окружается ореолом славы, представляясь бескорыстным крестовым походом, призванным избавить сам немецкий народ из его угнетённого положения». «Цивилизация» как продукт Просвещения, чуждый германскому духу, противопоставлялась немецкой «культуре». В контексте этого давнего антагонизма, составной части «идей 1914 г.», было истолковано провозглашение демократии в Германии. «Страстное, принципиальное неприятие этой «системы» вытекало именно из нежелания оказаться в составе ненавистной «империи цивилизации» со всеми ее правами человека, демагогией насчет прогресса и страстью просвещать, с ее тривиальностью, испорченностью и тупыми апофеозами благосостояния». О. Шпенглер воспринял Ноябрьскую революцию как победу «внутренней Англии», для Э. Никиша революция была синонимом «всего, что противоречит немецкому пониманию государства». Веймарская республика для них была «Erfullungsstaat» - государством, согласившимся выполнять требования унизительного Версальского мира, а значит, ставшего прислужником «внутренней Англии» и ненавистных ценностей либерализма.

Анализируя причины поражения Германии, Э. Юнгер пришел к выводу, что «своеобразие этой великой катастрофы лучше всего, по-видимому, обозначить указанием на то, что гений войны был пронизан в ней духом прогресса. [...] В войне, разразившейся в такой атмосфере, решающую роль должно было играть отношение, в котором стояли к прогрессу отдельные её участники». Очевидно, что победы смогли добиться «прогрессивные» страны, так как именно характерная для них вера в прогресс позволила им провести тотальную мобилизацию широких слоев своего населении: «Возможность уклониться представлялась этим массам тем менее реальной, чем более эксплуатировалось их убеждение, то есть чем более явным становилось прогрессивное содержание громких лозунгов, благодаря которым они и приводились в движение. В какие бы грубые и резкие цвета ни были окрашены эти лозунги, в действенности их сомневаться нельзя; они напоминают пёстрые тряпки, которые во время облавной охоты направляют дичь прямо на ружья». Противостоящая немецкой «культуре» западная «цивилизация» в полной мере овладела средствами привлечения масс на свою сторону: «Кто захочет оспаривать тот факт, что «civilisation» намного больше обязана прогрессу, чем «культура», что в больших городах она способна говорить на своём родном языке, обращаясь со средствами и понятиями, безразличными или враждебными для «культуры». «Культуру» не удается использовать в пропагандистских целях; даже та позиция, которая стремится извлечь из неё такого рода выгоду, оказывается глубоко чуждой ей, - как мы становимся равнодушны или, более того, печальны, когда с бумаги почтовых марок или банкнот, растиражированных миллионами экземпляров, на нас смотрят лица великих немецких умов».

Германия не приемлет ценностей прогресса, немцам нужны свои действенные лозунги, те «знаки и образы, которые стремится вознести на своих знамёнах сражающийся человек», «чтобы обеспечить последнюю степень решимости в боевом использовании людей и машин, решимости, необходимой для жуткого похода с оружием против всего мира». Э. Юнгер задавался вопросом, какие знаки следует начертать на знаменах немецкой «культуры», чтобы затронуть глубочайшие струны народа. Он обращался к опыту первой мировой войны: «Если бы пришлось спросить кого-нибудь из них, для чего он идёт на поле битвы, то, разумеется, можно было рассчитывать лишь на весьма расплывчатый ответ. Вы едва ли услышали бы, что дело идёт о борьбе против варварства и реакции, или за цивилизацию, освобождение Бельгии или свободу морей, - но вам, вероятно, дали бы ответ: «за Германию», - и это было тем словом, с которым полки добровольцев шли в атаку». Именно нация виделась Э. Юнгеру в качестве идеала, способного заменить «плоскую веру в прогресс». На смену смещенному в будущее идеалу прогресса, обещавшему улучшение человеческого удела, пришла вера в нацию как в непреходящую ценность, существующую здесь и сейчас. Но это был видоизмененный идеал нации - «новый» национализм, переживший шок от столкновения с реальностью в первой мировой: «солдатский» национализм. Термин «новый национализм» был использован А.И. Борозняком в книге «Искупление. Нужен ли России германский опыт преодоления тоталитарного прошлого?» для описания духовной ситуации Германии после объединения: «В Европе вызывает тревогу возродившийся в Германии дух чванливости и превосходства. Уходит эпоха, начавшаяся после второй мировой войны, и в ФРГ, освобождающейся от комплексов, заметно выросло влияние течений в исторической науке и в исторической публицистике, которые можно объединить в рамках понятия «новый немецкий национализм». Представители этой части интеллектуальной элиты ничуть не похожи на вызывающих всеобщее подозрение неонацистов. На университетских исторических и политологических кафедрах, в издательствах, в редакциях газет и журналов, на телевидении, в компьютерной сети и на видеорынке достаточно прочные позиции ныне занимают «новые правые» - бесцеремонно напористые, респектабельные, хорошо образованные, лишенные комплексов профессионалы молодого и среднего возраста».

Новому идеалу нации была присуща большая эмоциональная нагрузка, большее стремление всех социальных групп к идентификации с нацией. Нация превратилась из одного из равноценных идеалов в идеал, обладающий высшей ценностью. Исповедуя веру в нацию, немцы способны были сплотиться в единый монолит, тотально мобилизоваться для достижения высшей цели. «Рабочий» был призван дать немецкой «культуре» инструмент борьбы с «цивилизацией». Единомышленники Э. Юнгера сочли, что ему это удалось: «Этой книгой Вы победили Францию без армии, оружия и танков».

Примечательно, что Ш. Брейер в своем исследовании «консервативной революции» пришел к выводу, что именно «нация» была той единственной ценностью, объединявшей представителей этого движения. Он предложил отказаться от несостоятельного, по его мнению, термина «консервативная революция» и заменить его на термин «новый национализм». М. Хиетала выявила различия в «новом национализме» Э. Юнгера и других представителей «ново-националистического» направления. Ключевыми словами юнгеровского «нового национализма» являются «борьба», «вооружение», «военный опыт», «нация», «героизм», мистические и метафизические элементы, «надличностные силы», он направлен против «либерализма, капитализма и материализма», в то время как переменными его оппонентов являются «народ», «значительные личности», «Германия» и «немецкий». «Новый национализм» Э. Юнгера стоял под знаком его военного опыта и обращался к аудитории бывших фронтовиков. Однако ко времени создания концепции «тотальной мобилизации» и, в еще большей мере, в эссе «Рабочий», «нация» как ценность теряет свои позиции, уступая их «планетарному» распространению государства Рабочих. Задача нации не в том, чтобы следовать своим устремлениям, а в том, чтобы быть репрезентантом гештальта Рабочего.

Э. Юнгер считал, что идеи разума, прогресса и индивидуализма не были интернализованы его согражданами: «Нет, немец не был добрым бюргером, и менее всего там, где он был наиболее силен. Повсюду, где мысль была наиболее глубокой и смелой, чувство - наиболее живым, битва - наиболее беспощадной, нельзя не заметить бунта против ценностей, которые вздымал на своем щите разум, громко заявлявший о своей независимости». Фронтовики - первое поколение, осознавшее фальшивость бюргерских ценностей, приблизившееся во время войны к очертаниям нового мира: «Мы настоящие, истинные и беспощадные враги бюргера, и потому его разложение радует нас. Мы - не бюргеры, мы сыновья войн и гражданских войн, и только после того, как это представление кругов, вращающихся в пустоте, закончится, сможет высвободиться то, что есть в нас от природы, от элементарных сил, от настоящей дикости, от праязыка, от способности к продолжению рода кровью и семенем. Только тогда будет предоставлена возможность развития новых форм». Именно в них Э. Юнгер видел «резервуар воинственной энергии».

Современность определяется Э. Юнгером как этап перехода от эры бюргера к эре Рабочего. Смене эпох предшествует разрушение фундамента, на котором покоится система бюргерских ценностей. Бюргерскую картину мира должна заменить предложенная Э. Юнгером в его эссе картина мира «героического реализма»: «Сознание этого порождает новое отношение к человеку, более жаркую любовь и более ужасную жестокость. Становится возможной ликующая анархии, сочетающаяся в то же время со строжайшим порядком, - это зрелище уже проступает в великих битвах и гигантских городах, картины которых знаменуют начало нашего столетия. Мотор в этом смысле - не властитель, а символ нашего времени, эмблема власти, для которой взрывная сила и точность не противоположны друг другу. Он - игрушка в руках тех смельчаков, которым нипочем взлететь на воздух и усмотреть в этом акте еще одно подтверждение наличного порядку. Из этой позиции, которая не по силам ни идеализму, ни материализму, но должна быть понята как героический реализм, проистекает та степень наступательной силы, в которой мы нуждаемся».

Первая ценность бюргера - уверенность в своей безопасности и в завтрашнем дне - рассыпалась в прах во время войны: «Стремление бюргера герметично изолировать жизненное пространство от вторжения стихийных сил является особо удачным выражением изначального стремления к безопасности, прослеживаемого повсюду - в истории природы, в истории духа и даже в каждой отдельной жизни. [...] Начало мировой войны проводит красным широкую итоговую черту под этой эпохой». Бюргерское стремление к безопасности выражается в буржуазном рационализме, который стремиться к тому, чтобы сделать мир управляемым, и, наоборот, все, что не вписывается в эту инструментальную логику, вытеснить как иррациональное и бессмысленное за рамки своего мира: «Напротив, идеальное состояние безопасности, к которому устремлен прогресс, состоит в мировом господстве бюргерского разума, которое призвано не только уменьшить источники опасности, но, в конце концов, и привести к их исчезновению. Действие, благодаря которому это происходит, состоит как раз в том, что опасное предстает в лучах разума как бессмысленное и тем самым утрачивает свое притязание на действительность». Такая защищенность имеет неизбежным следствием ограничение индивидуальных возможностей человека, ограничение свободного развития его личности. Защищенность и стремление обезопасить свое существование не относятся к героическим ценностям. Обезопасив свое существование от вторжения элементарных сил, бюргер теряет связь с реальностью. Реальность же, которую следует осознать, в том, что «стихийное», «опасное», «элементарные силы» всегда налицо.

Для бюргера, стремящегося обезопасить себя, высшей ценностью является мир. В этом Э. Юнгер видел противоречие: стремление жить мирно не мешает многочисленным войнам, не помешало оно и самой страшной и кровопролитной войне - первой мировой. Г. Лозе указывает на то, что формированию таких представлений Э. Юнгера способствовал его однобокий взгляд на «неге- роическую фигуру бюргера»: бюргер вовсе не в такой мере стремится обезопасить себя, как предполагает Э. Юнгер. В качестве доказательства обратного, исследователь приводит очевидные примеры: освоение мира, революции, войны, дух предпринимательства, неразрывно связанный с постоянным риском и др. Г. Лозе, однако, считает, что для Э. Юнгера эти примеры не важны, так как они не свидетельствуют о том, что бюргер обладает настоящей волей к власти ради самой власти. Как только власть становится самоцелью, бюргер перестает быть сами собой.

Конец бюргерской эпохе безопасности приходит с наступлением первой мировой войны: «В приветствующем ее [первую мировую - примеч. мое] ликовании добровольцев заключено больше, чем только спасение для сердец, которым за одну ночь открывается новая более опасная жизнь. В нем одновременно скрыт революционный протест против старых оценок, действенность которых безвозвратно утрачена. Отныне в поток мыслей, чувств и фактов вливается новая, стихийная окраска. Отпала необходимость вновь заниматься переоценкой ценностей - довольно и того, чтобы видеть новое и участвовать в нем».

Э. Юнгер отвергал основу гуманистического мировоззрения - представление о человеке как о высшей ценности. Необходимым условием свободного развития человеческой индивидуальности является свобода. Автор трактовал свободу как «способность осознать необходимость и способствовать осуществ-лению необходимого»: «Поэтому мир всякий раз оказывается потрясен в своих устоях, когда немец узнает, в чем состоит необходимое». «Свобода индивида возрастает соразмерно его пониманию своей ответственности перед государством». Индивида в его многообразии заменяет униформированный тип «Рабочего». Частичное восстановление индивидуальной автономии возможно за счет иерархиизации отношений - масса делится на ведущих и ведомых. Прообразом типа «рабочего» был воин, прообразом сообщества типов был воинский порядок. «Сын аптекаря Эрнст Юнгер превращается в харизматическую фигуру - фюрера и отца солдат, вокруг которого собираются его подчиненные в минуту опасности». Личность на войне как таковая перестает играть значительную роль, сталкиваясь с механичностью военной машинерии. В особенности грандиозные сражения способствуют переходу в надличностную область. На войне индивидуальная автономия возможна для Э. Юнгера только в поединке один на один, в уничтожении противника, и культ насилия подкрепляется идеологией социал-дарвинизма: «Два существа находятся между собой в извечных отношениях - в борьбе за существование. В этой борьбе слабейший должен погибнуть, а победитель, крепче сжимая оружие в руке, переступит через тело побежденного, дальше в жизнь и борьбу». Как писал исследователь творчества Э. Юнгера А. Каес, «самой очевидной жертвой первой мировой войны» стала концепция автономного субъекта, порождение либеральной эпохи, чья «система ценностей и идеология была сметена динамикой века машин». В эру тотальной мобилизации автономия недопустима нигде.

Всеобщее равенство, провозглашенное Великой Французской революцией, трансформировано Э. Юнгером в равенство слуг перед одним господином - государством. «Равенство перед государством соответствует воинскому равенству. Войско - это сообщество, все члены которого объединены выполнением воинского долга». В таком государстве вся власть - и военная, и экономическая - сосредоточена в одних руках и нацелена на выполнение одной задачи - вооружения и ведения войны.

Структура государства по Э. Юнгеру должна быть идентична войсковой. Именно в том, чтобы было достигнуто максимально возможное подобие государства войску, Э. Юнгер, по мнению Г. Лозе, видел свою политическую задачу.

Таким образом, в ходе войны, а также последовавших за ней тяжелых социальных потрясений крушение ценностей Просвещения стало очевидным. Э. Юнгер не был единственным, кто заметил это. В 1920-х - начале 1930-х гг. для многих стало очевидно, что происходила смена эпох, и мир XIX века ушел безвозвратно. «Когда в 1931 году отрекся от престола король Испании и была провозглашена либеральная парламентская республика, Муссолини сказал, что это «возвращение к масляным светильникам в эру электричества». Либеральная парламентская республика, как и другие индикаторы гуманистического мира, стали принадлежностью прошлого. 1920-1930-е гг. характеризуются попытками создать концепцию нового человека как части надиндивидуального коллектива. Они предпринимались как левыми (например, Б.Брехт, Й. Бехер и др.), так и правыми интеллектуалами. И середина, так называемые «VernunftsrepublikaneD> (демократы по выбору), не были привержены идее свободного индивидуума настолько, чтобы не поддержать создание президиальных кабинетов, которые по мнению К.Д. Брахера, привели Германию к авторитарной системе331. Идея «общности» в Германии превалировала над идеей «общества». Буржуазному обществу, руководствовавшемуся модернистской метанаррациеи, пришла пора смениться на рабочую общность, чьи ценности претендовали на тотальность в не меньшей степени, чем идеалы Просвещения.

Прогрессу и демократии - ценностям англо-французской «цивилизации» - Э. Юнгер противопоставлял нацию как репрезентанта гештальта рабочего - высшую ценность немецкой «культуры». Картина, в которой доминировали разум и рациональность, а, значит, мир безопасности, сменилась в представлении автора вулканическим ландшафтом, «опасное» вошло в пределы частной жизни. Индивидуум слишком хрупок, чтобы совладать с разрушительным процессом смены старых новыми ценностями. Личность должна уступить тотальности рабочего процесса. Достоинство человека новой эпохи состоит в его заменимости, его функциональности. Такая потребность в типизации является рефлексией и социального атомимза и разобщенности как одного из последствий радикальной модернизации.

«Героический реализм» по Э. Юнгеру - это воля не только осознать тенденции времени, но принять и возглавить движение к новому. Однако ценностям нового мира в изображении Э. Юнгера присуща размытость контуров. Они - лишь преемники идеалов уходящей эпохи. Им присуща некая несамостоятельность, отсутствие субстанции. Идеалы рабочей эпохи, кроме очевидного стремления к омнипотентности и функциональности, выстроены как отрицание модернистских идеалов.

юнгер тотальный мобилизация познание гештальт

Раздел.2. Формы познания нового мира

Мир «Рабочего», мир гештальтов не может быть познан традиционными средствами. Э. Юнгер предложил новые инструменты познания. В их основу был положено зрение, основанное на вере. По утверждению некоторых исследователей творчества автора, он был «первым, кто исследовал связь между технологией ведения войны и новой технологией перцепции». Зрение как орган познания действительности приобрело особую ценность во время первой мировой войны. Переживание войны, ее самый первый день сформировали перспективу Юнгера, его оптику: «Наш первый день на войне не мог не пройти, не оставив о себе решающего впечатления.... Война выпустила когти и сбросила маску уюта. Это было так загадочно, так безлично.... Тяжелая железная дверь портала была искромсана и изрешечена осколками, тумба обрызгана кровью. Я чувствовал, что глаза мои как магнитом притягивает к этому зрелищу; глубокая перемена совершалась во мне».

Основным органом чувств на войне стал слух. Земля, вздыбленная разрывами снарядов, газовые атаки, постоянное нахождение в окопе - все это обостряло слух. Попав на свое первое сражение, Э. Юнгер чувствовал себя обеспокоенным и озадаченным, не видя врага и оставаясь невидим сам: «Механизму сражения я противостоял еще как новичок, как рекрут, - волеизъявления битвы казались мне странными и неслаженными, как события на другой планете. При этом страха как такового у меня не было; чувствуя себя невидимкой, я не мог представить, чтобы в меня мог кто-то целиться и попасть». Сойтись в бою лицом к лицу с врагом - «таинственным, коварным существом где-то там» было редкостью: «Битва при Лез-Эспарже была для меня первой. И была она не такою, какой я ее себе представлял. Я участвовал в крупных боевых действиях, ни разу не встретившись ни с одним противником. И только много позже я пережил столкновение, кульминацию боя, когда атакующие войска появились прямо на открытом пространстве, на несколько решительных, смертельных мгновений нарушив хаотическую безвидность поля битвы». Увидеть наконец перед собой врага воочию было облегчением. Лишившись зрения на короткий момент, солдату становится особенно жутко: «Со слезящимися глазами, спотыкаясь, я побрел к Вокскому лесу, где, ничего не видя из-за запотевших стекол противогаза, метался от одной воронки к другой. Эта ночь из-за неоглядности и неуютности своих пространств показалась мне особенно жуткой. Когда во тьме натыкаешься на часовых или на отбившихся от своей части солдат, возникает леденящее душу чувство, будто общаешься не с людьми, а бесами. Бродишь, как по огромному плато по ту сторону привычного мира». От ближайшего окружения Э. Юнгера не укрылось то значение, которое автор придавал зрению. Его называли «Augenmensch». Э. Никиш вспоминал, что как-то в разговоре, который состоялся в берлинский период Э. Юнгера, во время которого обсуждалось, что вызывает наибольший страх у присутствующих, автор сказал, что при мысли, что он может быть лишен глаз, его пронизывает ужас339.

Солдат на этой войне масс и машин не понимал общего замысла битвы. Повествуя о действиях своей роты в сражении под Лангемарком, Э. Юнгер заметил: «Странно было узнать, что наши путаные действия той мрачной ночью приобрели всемирно-исторический смысл. Мы немало поспособствовали тому, чтобы начатое наступление мощных сил было остановлено». Редко кому удавалось обозреть и свое местонахождение, часто, заблудившись в лабиринте окопов, солдаты оказывались на стороне врага. Основные перемещения войск производились ночью, так как при свете дня они становились отличной мишенью для вражеской артиллерии. Летчики были единственным родом войск, имевшим обзор над полем боя, поэтому они были предметом зависти «окопных крыс».

Для того, чтобы хоть как-то получать общую картину театра боевых действий, были оборудованы пункты наблюдения, оборудованные стереотрубой. Будучи легко ранен, Э. Юнгер на какое-то время получил должность офицера-наблюдателя. Из этого пункта он как «некий выдвинутый вперед орган чувств командования» спокойно наблюдал за происходящим, обретя, наконец, вожделенную перспективу. Вероятно, именно этот опыт повлиял на выбор автором так называемой стереоскопической оптики, позволяющее получить объемное изображение наблюдаемого. Говоря о юнгеровской «дикции», Э. фон Заломон заметил, что ее особенность состоит в характерном соединении двух ипостасей Э. Юнгера: воина и исследователя природы. Однако, будучи осведомленным о том, что Э. Юнгер всю войну прослужил в пехотных войсках, Э. фон Заломон сравнил его способ видения именно с перспективой летчика: «Я считал, что понял, что этот человек, воспряв посреди стальных гроз к осознанию мира, возвысившись над ними силой разума, скоро обрел ту точку, с которой смог наблюдать поле боя, на котором было задействовано в тот момент его тело, как летчик, которому с большой высоты кровавое происходящее представляется бессмысленным копошением почти неразличимых точек, микроскопически малых живых существ, строящихся в колонны, стремящихся во все стороны и обращающих внимание на тех, кто по воле каких-то высших сил остаются лежать на месте недвижимыми». Как писал Э. Лид, «у летчика были глаза, отобранные у солдата на передовой».

Острота зрения, сверхъестественная способность углядеть то, что другим не под силу, усиливается за счет применения механических предметов. Увеличительное стекло, стереоскопическая труба, фотографический аппарат и другие оптические средства. Все эти средства помогают овладеть ускользающим моментом. «Во времени, в котором темп жизни возрастает каждую минуту», не осталось места для привычного рационалистическому веку размышления. Время ускорилось, модернизация повлекла за собой динамизацию, постоянную изменчивость жизни. Наблюдение, созерцание объектов, превалировавшее в разумную эпоху, перестало быть адекватным в эпоху быстротечности. Как писал А.Я. Гуревич, «современный человек - «торопящийся человек», его сознание определяется отношением ко времени. Время порабощает человека, вся его жизнь развертывается sub specie temporis. Сложился своего рода «культ времени». Самое соперничество между социальными системами теперь понимается как соревнование во времени: кто выиграет в темпах развития, на кого «работает» время? Циферблат со спешащей секундной стрелкой вполне мог бы стать символом нашей цивилизации».

В предисловии к первому изданию «Рабочего» Э. Юнгер писал: «Замысел этой книги состоит в том, чтобы по ту сторону теорий, по ту сторону партий, по ту сторону предрассудков показать гештальт рабочего как действенную величину, которая уже со всей мощью вмешалась в историю и повелительно определяет формы изменившегося мира. Так как здесь дело идет не столько о новых мыслях или новой системе, сколько о новой действительности, все зависит от точности описания, которая требует взгляда, наделенного полной и беспристрастной зрительной силой»346. Это дало Р. Берману повод назвать эту книгу «проектом визуализации, который должен быть осуществлен при помощи письма. Солдат с горящим взглядом, устремленный вперед, - противоположность бюргеру, смотрящему на мир сквозь очки. Наблюдающая функция глаза становится активной, нападающей. «Сражения мировой войны имели и свои великие мгновении. Это знает каждый, кто видел этих властителей окопа с суровыми, решительными лицами, отчаянно храбрых, передвигающихся гибкими и упругими прыжками, с острым и кровожадным взглядом, - героев, не числящихся в списках».

Э. Никиш видел в зрительном способе восприятия действительности, характерной для Э. Юнгера, подтверждение его неангажированности и отстраненности от происходящего: «Юнгер хочет видеть, хочет вобрать в себя видимую им картину так, чтобы она осталась неискаженной влиянием чувств, не-приукрашенной или необезображенной ими. По этой причине Э. Юнгер избегает личного вовлечения в какое-либо дело. Кто непосредственно вовлечен, не может более видеть объективно, он служит. Он относится к этому делу с симпатией. Он думает исходя из того, что делает, он предпочитает свое дело всему остальному, он - на его стороне. Как раз этого Юнгер старается не допустить. Этим объясняется его позиция беспристрастного наблюдателя как по отношению к вещам, так и к людям».

Такое холодное, беспристрастное наблюдение позволило Р. Грюнтеру отнести Э. Юнгера к типу денди, который смотрит на мир как на представление, его по большому счету не касающееся. Насколько поза денди пригодна для описания юнгеровского способа восприятия, настолько же недостаточна она для описания юнгеровской философии в целом. Несмотря на то, что денди отрицает буржуазное общество жестом эксцентричного аристократа - аутсайдера, практикуя тем самым форму повседневной эстетической оппозиции, он, тем не менее, остается пусть и самой экзотичной, но все же частью этого общества.

«Его (денди) аристократичной позе недостает деструктивной остроты и агрессивности, способной поставить под вопрос буржуазную культуру, внутри которой он существует». Поколению Э. Юнгера, конституирующим переживанием которого была первая мировая война, свойственна гораздо более радикальная оппозиция по отношению к своему обществу.

Разум, дезавуировавший себя в процессе войны, заменяется на веру, на «внутреннее переживание», на «Verinnerlichung». Вера в разумность человека, составлявшая основной столп Просвещения, ставится Э. Юнгером под сомнение. Многие его современники разделяли с ним если не само сомнение, то понимание того, что разум перестал быть, как провозгласил Декарт, единственным судьей в вопросах истины, «устои «разумности» пошатнулись. X. Ортега-и-Гассет писал в 1934 г.: «И вероятно, нет у нашего времени более неотложной задачи, чем разобраться в вопросе о роли интеллектуально начала в жизни. Бывают эпохи смятения умов. Наша эпоха как раз из таких».

На загадочную и ужасную реальность битвы материала, на воплощенный ужас, испытываемый перед лицом смерти, на невозможность постичь происходящее рациональным образом Э. Юнгер отзывается в себе созиданием воображаемого мира. Иными словами, он на время уходит от реальности в свой внутренний мир и живет в нем, живет в своем воображении, внутри себя обретает необходимый для продолжения существования смысл событий. Этот уход в себя, уход от реальности рождает специфическое видение: он смотрит на реальность, «словно с помощью оптического прибора, смотрит из глубин своего внутреннего мира». Позднее, в трактате «О боли» Юнгер дал описание того, как, с его точки зрения, следует изображать такие события, как война, боль, сопряженная с ней: «Если все же проявить хладнокровие, подобающее анализу этого предмета, и посмотреть взглядом врача или зрителя, который с ярусов цирка наблюдает, как проливается кровь чужих бойцов...».

По Э. Юнгеру, обнаружить подлинное значение вещей можно, только

сорвав «обманчивую маску разума». Устранив fallaciae opticae, можно увидеть, что даже такие основанные на разумном начале явления, как прогресс, - это явления культового свойства: «И кому придёт в голову сомневаться, что прогресс - это большая народная церковь 19-го столетия, - единственная церковь, которая пользуется действительным авторитетом и некритичной верой?» Идея fallaciae opticae, непосредственно увязанная с концепцией «стереоскопического взгляда», заставляет усомниться в том, что было осознано подлинное значение такого явления как «прогресс». Возможно, говорит Э. Юнгер, настоящий прогресс еще не имел места, имел место только самообман. Если прогресс действительно состоялся, то как стало возможным то, что человек в ходе войны вернулся к архаическому состоянию? По убеждению Юнгера, человек остается все тем же, меняются лишь инструменты. Человек способен регрессировать при малейшей возможности, как показала война, грань, отделяющая его от пропасти очень тонка. Вера в прогресс - это самообман, иллюзия, лесть человеческому роду. М. Гросхейм проницательно отмечает по этому поводу, что «падение привычного порядка возможно в любой момент. Поэтому опасность представляется Юнгеру «другой стороной» порядка».

Э. Юнгер, пытаясь доказать очевидность созданной им новой картины мира, вынужден апеллировать к рассудку. Однако, пуская в ход весь арсенал рациональности, который сухими аргументами и схемами пытается ухватить суть дикой, необузданной жизни, он стремился показать его несостоятельность. Пытаясь разрешить это противоречие, автор создает «органические» понятия, не предустанавливаемые a priori, а растущие и развивающиеся в процессе повествования. Так он старается избежать финальной однозначности «Begriff» -«понятия», переходя к символичности многозначного и открытого «Begreifen» -«понимания». Его понятия активны. Это средства нападения.

Выбрав для своих теоретических изысканий форму эссе, Э. Юнгер пытался избежать гнета объективности и систематичности. Он считал эту форму оптимальной, так как «метод рассмотрения мира должен быть научным, однако должен давать необходимую свободу движения в различных системах, не обращая внимания на неприязнь ученого к самому научному рассмотрению». Постулируя, что «Рабочий» - это диагноз современности, предпринимающий всеобъемлющий анализ общественного кризиса, Э. Юнгер не стремился к созданию последовательной, понятийно закрепленной общественной теории. Он не пытался опровергнуть социалистические, либеральные или марксистские теории, так как считал их исходным пунктом экономические основания. Он ввел понятие «качественного переворота»: «Сегодня мы чувствуем возможность наступления нового, более богатого, глубокого и разнообразного мира. Для того, чтобы претворить эту возможность в реальность, требуется нечто большее, чем борьба за свободу, сама по себе подразумевающая факт эксплуатации». Те, кому суждено приблизить наступление качественно иного мира, должны обладать духовностью. Экономические предпосылки «переворота» не оспариваются, а просто заменяются на феноменологический аспект, который составляет основу теории гештальта «Рабочего». Революцию, цель которой состоит в изменении и улучшении материального существования, Э. Юнгер описал следующим образом: «...не революция, а бунт, без всякой идеи, голодное и трусливое отродье, скоты - одно слово...».

«Переворот», совершить который по замыслу Э. Юнгера предстоит рабочему, произойдет из-за «различия в ранге между рабочим и бюргером»: «Рабочий относится к тем элементарным силам, о существовании которых никогда даже не подозревал бюргер». Понятие «элементарного» не связано с социальными характеристиками: «Человек элементарен постольку, поскольку он естественен, а естественен до тех пор, пока является демоническим существом».

Э. Юнгер использовал в политической дискуссии неполитические аргументы. Его «несоциологический» подход - это разрыв с XIX веком, с буржуазным, нефеноменологическим видением мира. «Элементарный» протест направлен на непосредственное настоящее, на «здесь и сейчас». В этой фразе Э. Юнгер обосновал децизионистскую позицию. «Здесь и сейчас» - вот контекст и единственный критерий «качественного переворота»: «Движение руки, которым человек разворачивает газету, и то, как он просматривает ее, более показательно, чем все передовицы мира. Ничто не может быть более поучительным, чем провести полчаса на обычном уличном перекрестке». Что именно поучительного можно обнаружить в этом действии, Э. Юнгер не объяснил. Так на месте рациональных аргументов появилась тайна. Э. Юнгер стремился приблизить нечто качественно иное, некую «другую» действительность.

Как писал А. Штайль, «Рабочий» отражает общественные феномены в метафорах, а не в понятийном анализе причин и следствий. «Рабочий» - это выраженный в сгустках картин общественный опыт Э. Юнгера. Автор стремился не к политическому, а скорее, к педагогическому влиянию своего трактата. Как уже говорилось выше, основной целевой группой его произведений, по его мнению, была молодежь. Отсюда выбор методики доклада в «Рабочем». С одной стороны, Э. Юнгер претендовал на то, чтобы дать «магический ключ» к объяснению хаотических и разрозненных кризисных процессов, происходящих в обществе, а, с другой стороны, он ставил себя в центр повествования. Ему как проницательному наблюдателю ведомо, что происходит на самом деле, так как «все зависит от точности описания, которая требует взгляда, наделенного полной и беспристрастной зрительной силой». Метод Юнгера А. Штайль называет физиогномическим, перенятым из области эстетики и категориальной систем философии жизни. Предпосылка этого метода - суть вещей скрыта в их внешнем проявлении, и может быть открыта благодаря точному наблюдению и интерпретации их «гештальта». Признать правоту автора - значит причаститься тайны, скрытой под покровом реальности. За счет причастности к узкому кругу посвященных происходит восстановление утерянной в послевоенной мире общности. Читатель также интегрируется в этот орден.

Концепцию гештальта Э. Юнгер назвал «неизменным ядром» «Рабочего». Отказавшись от культа разума, автор ставит на его место культ гештальта. Разум теряет универсальную способность описывать мир, акцент делается на «дискурсивную невыразимость дорефлексивного опыта». Гештальт - замена аналитического расчленения на синтезирующую силу. Суть и проявление вещей представляют собой единство - гештальт. Феномены скрыты в кодах и знаках, и только внимательный наблюдатель способен расшифровать, раскодировать их. Разрозненные социальные явления становятся звеньями одной цепи, в них усматривается закономерность. Такой способ наблюдения направлен на то, чтобы увидеть признаки глубокого кризиса и заката мира бюргера. За этой картиной увядания скрывается новый, нарождающийся мир, пока скрытый порядок и ждущее свой череды бытие. Так, разрозненные общественные процессы подводятся под гештальт:

. униформизация общественной жизни понимается как смена буржуазного индивидуума типом рабочего;

. технизация повседневного существования - «техника - это способ, при помощи которого гештальт рабочего мобилизует мир»;

. доминирование героев и воинов, вторжение элементарных сил в пространство бюргера также связано с Рабочим.

Гештальт также позволяет разглядеть закономерность процесса разложения общества, из праха которого должно появится новое общество Рабочих. Процесс кризиса буржуазного общества сопровождается уничтожением индивидуума. Новому типу Рабочих не присуща индивидуальность бюргерской эпохи, в них главное - типичность, однородность, существование под единой маской. Это - тип, который «есть не что иное, как отпечаток, оттиск, который накладывает на человечество герой новой эпохи, «гештальт рабочего»«369. «Иерархия в царстве гештальта определяется не законом причины и следствия, а законом иного рода - законом печати и оттиска; и мы увидим, что в эпоху, в которую мы вступаем, очертания пространства, времени и человека сводятся к одному-единственному гештальту, а именно, к гештальту Рабочего».

Метод гештальтов продолжает традицию философского иррационализма. Концепция гештальтов Э. Юнгера стоит в одном ряду с вышедшей в 1908 году книгой Ж. Сореля «Размышления о насилии» («Reflexions sur la violence»). Ж. Сорель отвергал диалектику как философский метод. Его метод - это прагматизм Джеймса и интуиция Бергсона. Из социологии своего времени он перенял мысль об иррациональности массовых движений и концепцию элит В. Парето. Книга Ж. Сореля представляет собой анализ всеобщей забастовки. Ж. Сорель подчеркивал, что сила пролетариата имеет совсем другое исторические значение, чем то, которое ей приписывают поверхностные ученые и политики; внутри полностью разрушенных государственных институтов и обычаев остается нечто обладающее властью, целое и невредимое - то, что составляет душу революционного пролетариата. Эта душа не подвергается моральному разложению: рабочие способны противостоять порочным буржуа, действуя с необходимой жестокостью. Ж. Сорель полагал, что социалистическое, народное движение прочно связано с появлением легенд, а затем и политических мифов: «Что осталось от империи? - Ода ее великой армии. Что останется от социалистического движения? - Героическая песнь о забастовке». Он считал, что всеобщая забастовка по своей сути является судным днем. Социальный миф всеобщей забастовки основан на массовом ожидании катастрофы, он схож с апокалипсическими представлениями. Единственным критерием мифа он называл «возможность его применения как средства воздействия на настоящее». Всеобщая забастовка - это «определяющий миф социализма: это ряд картин, которые в состоянии подсознательно вызывать настроения, схожие с объявлением войны, которую социализм ведет с современным обществом».

Дьердь Лукач считал, что иррационализм Бергсона приобрел в интерпретации Ж. Сореля «акцент утопии совершенного отчаяния»: «Именно в сорелев-ской концепции мифа абстрактная бессодержательность проявляется в полной мере; Сорель с самого начала бесповоротно отрицает любую политику, ему безразличны цели и средства некой конкретной забастовки: иррациональная интуиция и созданный ей, абсолютно лишенный содержания миф стоит в стороне от реалий общества, это просто экстатический прыжок в никуда». Именно в этом состоит привлекательность мифа Ж. Сореля - важно не то, чем восхищаться и за чем следовать, т.е. важно не содержание, а само восхищение.

Та же самая бессодержательность, «полая» форма присутствует и в «Рабочем». Именно она дала повод говорить о протофашизме Юнгера, так как его труд, который кроме утопических футурологических видений полон энтузиазма и призыва, дает возможность подкрепить этот энтузиазм, которого жаждут массы, любым содержанием, так же как Муссолини в свое время превратил соре-левское видение мифа в фашистскую мифологию. Исходя из того, что Ж. Сорель придал политическому понятию всеобщей забастовки значение мифа, состоящего «из ряда картин», можно сделать вывод о его влиянии на трактат Э. Юнгера «Рабочий». «Рабочий» - типичная реализация мифа в понимании Ж. Сореля. Но Ж. Сорель был не единственным автором из оказавших влияние на творчество Э. Юнгера, кто выразил свое отношение к эпохе через миф. Так поступал и Ф. Ницше, которому Ж. Сорель многим обязан.

Э. Юнгера интересует не столько идеологическое обоснование борьбы против буржуазного порядка, сколько разрушающий этот порядок «неудержимый поток элементарных сил», который получает обозначение «анархии». По Э. Юнгеру, сфера «власти» и сфера «смерти» противостоят понятию «буржуазной индивидуальности», которая поэтому обречена на поражение.

Несмотря на отрицание любой традиционной терминологии, в «Авантюрном сердце» и в «Рабочем» постоянно используется, причем в позитивном смысле, такое политическое понятие как «анархизм». Э. Юнгера часто называют «консервативным анархистом». Э. Юнгер использует термин «анархизм» для обозначения «другой», противоположной социализму и коммунизму, перспективы «Авантюрного сердца», то есть, в данном случае, анархизм играет вспомогательную роль. Небезынтересно то, что Юнгер разрабатывает свое понимание «анархии», интерпретируя Де Сада: подобно ему «анархист, одинокий демон, бросает вызов закону». Не интерпретируя с точки зрения социологии, не объясняя рационально, что он подразумевает под «анархизмом», Э. Юнгер вынужден прибегнуть к единственному оставшемуся средству - к поэтической метафоре. Анархизм - это тоска «по иному». Разочарование объективным миром приводит к радикальной субъективности. Фрагменты, посвященные анархизму, изъяты из второй редакции «Авантюрного сердца», несмотря на то, что появились внешние, социо-экономические предпосылки. Но в том то и дело, что Юнгер избегает «актуальности». Его «политический «анархизм своим существованием обязан сфере воображаемого. «Анархизм» интересует Юнгера в той степени, в которой он является условным наименованием для радикального субъективизма, выступающего против традиционного порядка. Анархист действует в той области, где «расположено начало всех начал, магическая точка отсчета, которую мы все пересечем. За ее гранью есть все и ничего». Но «анархизм» Э. Юнгера - не есть величина созерцательного порядка. Хотя не заданы никакие конкретные социальные или политические цели, все же дается указание на разрушение существующего порядка: «Каждый, кто полностью уничтожил общество в самом себе, может перейти к уничтожению внешних основ этого общества. Но если он презирает такую форму борьбы, то в дали, на лоне первобытных ландшафтов его воля станет абсолютной инстанцией или, возможно, что он предпочтет быть мечтателем и философом в уединении городской квартиры».

Если объединить тягу к уничтожению и «уединенность», герметизм, то можно прийти к выводу о сходстве Юнгера с уже упоминавшемся выше типом литературного аутсайдера и денди, описанного Г. Брохом в работе «Гофман-сталь и его время»: «Новый язык и новые символы порождаются тем самым новым человеком, который заявил о себе в искусстве XIX века. Казалось бы ограниченная только областью искусства и потому безобидная революция духовного выражения на самом деле была симптомом мировых потрясений...». Г. Брох говорит о XX столетии, как о столетии «абсолютной анархии, атавизма и насилия». Он пишет свою работу тогда, когда это время уже наступило, поэтому для него понятие «анархизм» негативно. Таким же оно станет и для Э. Юнгера 1930-х гг. Но в конце 1920-х «акт насилия» еще не связан с его фашистской реализацией. Самореализация анархиста возможна не только в разрушении, но и в уединении, «в дали, на лоне первобытных ландшафтов». Для Юнгера таким «первобытным ландшафтом», конечно же, была Африка: «Африка, она была для меня роскошной анархией жизни, в своих самых диких проявлениях исполненной глубокого, трагического порядка, по которому так тоскует юный человек». В этом определении концепция анархизма демонстрирует свое эстетическое происхождение: «Африка была для меня воплощением дикого и первобытного, единственно возможной ареной той жизни, которую я мыслил для себя». В описании Африки как олицетворения «анархии» развивается и пессимистический мотив: Африка как утопия, боязнь утраты необходимого для существования горизонта: «Знать, что есть еще места, где не ступала нога человека, наполняла меня глубоким счастьем. Они могут делать с Германией все, что захотят, истребить последнего зверя, вспахать все пустоши, на каждой горной вершине поставить по столбу - но Африку пусть оставят в покое. Должна же остаться на свете хоть какая-то земля, передвигаясь по которой не наткнешься на каменную казарму или на запрещающую табличку...». Африка обладает «невиданной, магической перспективой, обещанием счастья». Таким образом, понятие «анархии» проясняется. «Анархия» - это приобретение экстремального субъективного опыта, «по ту сторону» цивилизации. «Анархистом» в том смысле, в котором это понимает Э. Юнгер, человек становится, приобретя опыт войны: «Лучшие силы поколения, прошедшего через пылающую пустыню войны, обладали и жаждой уничтожения, и магическим сознанием. Анархический зов сердца заставил их душу погрузиться в стихию беспокойства и опасности». В этом отрывке снова проглядывает характерное для Э. Юнгера противоречие vita activa и vita contemplativa: с одной стороны, он призывает к действию, к разрушению, с другой - советует обрести тихое пристанище в созерцании. Но и действие и созерцание являются работой «Я», противопоставляющего себя обществу. Однако это «Я» не стремится к осуществлению идеи свободы личности. Еще Михаил Александрович Бакунин, русский анархист, говорил: «Я не хочу быть мной, я хочу быть нами». Так и Э. Юнгер, автор проекта «тотальной мобилизации», писал: «(...) нет ни единого атома, который не работал бы, нам было написано на роду стать участниками этого стремительного процесса...» «Свобода» же заключается в «содействии необходимому». Некоторые увидят в этом «возврат к варварству», другие будут приветствовать. Но ни то, ни другое не важно по сравнению с тем, что «в мир вновь устремится новый, мощный поток элементарных сил». Эти силы имеют «форму анархии».

Через год после выхода «Рабочего» анархист обрел свое «Я», свою идентичность: он растворился в потоке элементарных сил, в исторически реальном процессе разрушения. Картины «ужасного» перестали быть актуальны в качестве категории восприятия и приобрели оттенок фатальности. К началу войны, в 1939 году был опубликован роман «На мраморных утесах», в котором понятие «анархии» подверглось пересмотру. «Анархический» период подошел к концу. Уже на первых страницах романа Юнгер говорит о том, что закон перестал исполняться. Люди перестали верить в то, что виновные будут наказаны, а невиновные оправданы. Эту «правовую неуверенность» Юнгер называет «анархией». Она становится принадлежностью фашистской системы. Из двух возможностей остается только одна: герметизм. Таким образом «страсть к уничтожению» оказывается в рамке герметической, позднеромантической традиции. «Анархизм» Юнгера остался литературной метафорой, как таковой он не послужил для создания политической теории и, тем более, не имел пропагандистского действия: «И вновь уходишь от людей в покой библиотек, и там, «под готическими сводами», где в строгом порядке громоздятся тома из кожи, льна и пергамента, понимаешь, что основание нашего мира - духовно...». На последних страницах «Авантюрного сердца» Юнгер, обращаясь к читателю, дает объяснение своего «литературного анархизма»: «О ты, одинокий читатель, тоскующий по обществу героев! И ты когда-то будешь перелистывать самую захватывающую книгу на свете, книгу, написанную твоей собственной кровью, чтение которой называют воспоминанием». В конце книги Юнгер сделал читателя своим сообщником - «анархистом». Для этого не требуется политической теории или каких-то политических действий. Нужно лишь обратиться к самому себе и к своей фантазии. Только фантазия может обеспечить «чистую» агрессию, без проявлений в реальном мире; к своему собственному воображению никогда не потеряешь доверия.

Таким образом, формы познания гуманистической эпохи не могут быть использованы для того, чтобы увидеть формы грядущих изменений. Мировоз-зрение модернизма реагирует на последствия «односторонней» буржуазной модернизации появлением новых познавательных форм. Стерескопическая оптика, объединяющая взгляд философа и окуляр зоолога, представляет собой реализацию сращения человека и механизма, к которому стремится рабочая эпоха. Такое зрение, способное вскрыть поверхностную оболочку явлений и разглядеть за ней лишь одному этому зрению явленную истину, является органом познания, сообразным эпохе ускорения времени. Как верно отметил А. Михайловский, «Юнгер ставит перед собой задачу освободить действительность от «шелухи представления. Стереоскопическое зрение дополняется «магическим», «позволяя не только описывать действительность в ее пластичности, но и синоптически обозревать внутренние символические взаимосвязи мира».

«Символические взаимосвязи мира» или в терминологии самого Э. Юн-гера «бытие в совокупной и единой полноте его жизни» познается путем «видения гештальтов». Познание мира при помощи гештальтов лишено моральных, эстетических и научных оценок. Это познание имеет по существу анархический характер, оно направлено на отвержение «оценок освободившегося и ставшего самовластным духа», на разрушение «той воспитательной работы, которую провела с человеком бюргерская эпоха». Единичный человек оправдывается или осуждается в зависимости от его принадлежности к гештальту. Анархический порыв направлен на основательное разрушение бюргерских форм «духа», для того, чтобы освободить дорогу гештальтам «жизни». Результатом должен быть «коренной переворот, а не просто какая-то реакция, желающая отбросить мир на сто пятьдесят лет назад». Через год после создания «Рабочего» такой переворот произошел, хотя и не в том качестве, которое подразумевал автор.

Раздел З. «Тотальная мобилизация» как метанарратив модерна

В данном разделе ставится задача локализации проекта «тотальной мобилизации» в историческом времени модерна. Для этого предпринимается схематическое сравнение модерна и так называемого постмодерна с целью очертить переходный период, именуемый кризисом модерна или «рефлексивной модернизацией». Хронологические рамки и задачи исследования не предполагают тщательного рассмотрения постмодерна, необходимость такого анализа обусловлена невозможностью выделить переходный период от модерна к постмодерну, ограничившись лишь координатой модерна.

К концу XIX в. в результате модернизационных эффектов предустановления модерна начали терять свою легитимность. Мораль, развитие которой происходит значительно медленнее внешних изменений, не смогла приспособиться к быстрым темпам общественных трансформаций. Произошел упадок того доверия, которое западный человек на протяжении последних веков питал к принципу всеобщего прогресса человечества. Развенчание идеи прогресса было связано с крахом иллюзий в возможность достижения совершенства в конце пути. Возникло ощущение «разъединенного времени», идущего от неожиданного эпизода к непредвиденному, угрожающего способности человека составить из отдельных фрагментов целостное повествование. Самая важная, по сути, конституирующая черта общества «принудительного и безумного развития», - уверенность: уверенность в себе, в других людях, в общественных институтах, - стала исчезать.

Модерн был проектом, направленный на защиту от хаоса. Его строители были проникнуты порывом «начать сначала», создать искусственный порядок на месте осколков вневременного, когда-то самовоспроизводящегося, самоподдерживающегося, но уже более не жизнеспособного «естественного» порядка. Просвещение объявляло войну «опасности, проистекающей как из неоднозначности мыслей, так и из непредсказуемости действий». Пытаясь усмирить хаос, человек модерна променял часть своих шансов быть счастливым на определенные элементы безопасности. Счастье же проистекает из удовлетворения потребностей, прежде в значительной мере подавлявшихся. Т.е., счастье означает свободу: свободу действовать на уровне порыва, следовать своим желаниям. В поисках безопасности человек пожертвовал именно такой свободой, установив порядок. Эпоха модерна открыла путь в эру постоянной дисгармонии между желаниями и возможностями. По этой же причине она стала эпохой двойственности. И это сделало необходимой и неизбежной присущую модерну скептическую критику, уходящую корнями в гнетущее ощущение того, что вещи не таковы, какими кажется, а мир, уже представлявшийся нашим, лишен достаточных оснований, чтобы на него можно было опереться. Если средневековый индивид жил в обществе, не знающем сколько-нибудь развитого «отчуждения», в силу чего он обладал такой мерой цельности и нерасчлененности его собственной практики, то человек модерна утратил эти качества при переходе к более развитому и дифференцированному буржуазному обществу. Это мир, где все пережитые события становятся независимыми от человека, где все случается, происходит, но никто ни за что не ответственен. «Богооставленность» человека стала центральной темой художественных произведений, созданных на рубеже ХІХ-ХХ вв. Одной из центральных характеристик модерна была мобильность, понимая шире «подвижности» и интерпретируемая как текучесть, непостоянство, изменчивость. На протяжении модерна уровень мобильности постоянно возрастал. Повышение мобильности было вызвано прогрессирующим процессом индивидуализации человека, который «вырывает» его из привычных, традиционных социальных рамок и развитием техники. Мобильный человек познает социальную среду в динамике, в отсутствие устоявшихся и устойчивых взаимосвязей. Такой отрыв от корней повлек за собой потерю социальной ориентации и опоры, чувство неуверенности в окружающем и дефицит инструментов познания мира. Во многом, именно мобильность привела к «разгерметизации» одного из традиционных столпов модерна - национального государства.

В результате так называемых «непредусмотренных последствий модернизации» субстанция модерна необратимо изменилась, что заставило говорить о наступлении некоего постмодерна. Доминирующей является тенденция датировки оформления постмодерна серединой 1950-х гг., когда было осознано, что вторая мировая война и связанные с ней события стали поворотным пунктом в разрушении тотального мировоззрения модерна. По мнению Ж.-Ф. Лиотара, основной характеристикой постмодерна является недоверие к метанарративу.... 3. Бауман, не поддержавший точку зрения о наступлении постмодерна, говорит о «растекающейся, подвижной, разделенной, разобщенной и дерегулированной версии» модерна, обозначая ее как «новый мировой беспорядок». У. Бек называет постмодерн «обществом риска», в котором хаос стал нормой жизни. Хаос перестал быть главным врагом рациональности, цивилизации, рациональной цивилизованности и цивилизованной рациональности; он уже не является воплощением сил тьмы и невежества, которые поклялась уничтожить эпоха модерна и сделала для этого все возможное. Мир в период постмодерна представляется сферой нестабильности, изменений, лишенных определенного направления, областью спонтанного и вечного экспериментирования с неопределенными и непредсказуемыми последствиями. С усилением глобализации и информатизации тотальность мировоззрения, присущая модерну, стала невозможна. Возникло ощущение «разъединенного времени», идущего от неожиданного эпизода к непредвиденному и угрожающего способности человека составить из отдельных фрагментов целостное повествование. Метанаррация модерна распалась на множество мини-метанарраций. Серьезным трансформациям подвергся институт государства. Как пишет Ж.-Ф. Лиотар, «экономическая «активизация» на современной фазе развития капитализма, поддерживаемая изменениями техники и технологий, сопровождается изменением функции государства: начиная с этого синдрома формируется образ общества, который обязывает серьезно пересмотреть подходы, представленные в качестве альтернативы. Короче говоря, функции регулирования, а значит и воспроизводства, уже являются и будут далее все более отчуждаться от управляющих и передаваться технике. [...] В этом контексте новым является то, что бывшие полюса притяжения, созданные национальными государствами, партиями, профессиями, институтами и историческими традициями, теряют свою привлекательность». В постмодерне произошло переистолкование гуманистической концепции индивидуума. Индивидуальность сменилась «индивидуализацией»: «Индивидуализация» сегодня означает нечто весьма отличное от того, что понималось под этим словом сто лет назад или чем представлялась она в ранние периоды Нового времени - в эпоху восторженного «освобождения» человека от плотно сплетенной сети всепроникающей зависимости, слежки и принуждения. У. Бек истолковал рождение индивидуализированного человека как один из аспектов непрерывной и продолжающееся, вынужденной и всепоглощающей модернизации.

На протяжении модерна в европейской культуре идет постоянная борьба между традиционализмом и индивидуализмом, между «независимым достоинством особого индивидуального мнения, вкуса, дарования, образа жизни - одним словом, самоценностью отличия» и «наибольшей степенью включенности, нормативности, максимальной воплощенностью общепринятого - образцовостью». Независимость личности от внешнего мира означает, что отныне на нее ложится тяжкая личная ответственность за этот мир... Какой бы то ни был смысл, с тех пор, как «Бог умер», он вносится в мир личностью. Всякое «Я» ищет авторитетную позицию и обретает такую позицию в том, что выше «Меня». Ищущий обязан знать, что гарантий нет, что выбор - на полную его ответственность, что другие личности выбрали и выбирают иначе... На протяжении всего этого времени предпринимаются попытки преодолеть индивидуализм. Конец XIX - первая треть XX в. ознаменована особенно настойчивыми попытками преодолеть ценности Просвещения, отойти от индивидуума, очиститься от грехопадения: «Признаки разложения, распада - вот печать, которой подтверждается подлинность модерна; именно с помощью этих средств современность отчаянно отрицает замкнутость вечно неизменно; одним из ее инвариантом является взрыв». Вновь человек отдельный становится важен только постольку, поскольку он есть часть целого, поскольку он типичен. Главное качество индивида - способность к познанию - перестает быть ценностью. Ценным становится не познание жизни, но ее осознание и принятие. Историческая обстановка, и в особенности опыт первой мировой войны лишает индивидуума качеств, его конституирующих - поступать так, как он считает нужным, по совершенно свободному решению, обязательному лишь для этого Я. Война ставит перед человеком еще одну проблему, заставляющую его вступить в ментальный конфликт с самим собой, - невозможность найти смысл в происходящем. Значит, требуется переосмысление положения отдельного человека в мире и его сути: «Кто сегодня в Германии жаждет нового господства, тот обращает свой взор туда, где за работу взялось новое сознание свободы и ответственности». Каково же то «новое сознание свободы», которое предложил Э. Юнгер? - «Наиболее мощно наша свобода всюду открывается там, где есть сознание того, что она является ленным владением. [...] То качество, которое прежде всех остальных считают присущим немцу, а именно, порядок, - всегда будут ценить слишком низко, если не смогут усмотреть в нем отражение свободы в зеркале стали. [...] Все и вся подчинено ленному порядку, и вождь узнается по тому, что он есть первый слуга, первый солдат, первый рабочий. Поэтому как свобода, так и порядок соотносятся не с обществом, а с государством, и образцом всякой организации является организация войска, а не общественный договор. Поэтому состояния предельной силы мы достигает только тогда, когда перестаем сомневаться в отношении руководства и повиновения». Тотальная мобилизация, являющаяся необходимой предпосылкой возможности достижения мирового господства, предполагает урезание индивидуальной свободы - притязания, которое, по мнению Э. Юнгера, - «на самом деле, уже издавна вызывало сомнение».

Проект тотальной мобилизации - это ответ Э. Юнгера на вызовы рефлексивной модернизации. «Как в XVIII в. устанавливающий свою автономию разум разоблачил сословные привилегии и религиозную картину мира, так во второй половине XIX в. был разоблачен сам разум и вместе с ним все здание буржуазного общества». Э. Юнгер видел свою эпоху как тенденцию, предвещающую наступление эпохи «Рабочего». Настоящее для него было переходной эпохой. Восприятие настоящего как переходной эпохи позволяет автору дать себе своего рода временную «передышку» и освободиться от пут ИСТОГО»рии.

Э. Юнгер писал: «Одно из средств подготовки к новой, проникнутой большей отвагой жизни, состоит в отвержении оценок освободившегося и ставшего самовластным духа, в разрушении той воспитательной работы, которую провела с человеком бюргерская эпоха. Чтобы это был коренной переворот, а не просто какая-то реакция, желающая отбросить мир на сто пятьдесят лет назад, нужно пройти через эту школу. Ныне все зависит от воспитания таких людей, которые со свойственной отчаявшимся достоверностью сознают, что притязания абстрактной справедливости, свободного исследования, совести художника должны предстать перед более высокой инстанцией, нежели та, которую можно найти внутри мира бюргерской свободы. Если сначала это совершается в сфере мысли, то именно потому, что противника следует встретить на том поле, где он силен. Лучший ответ на измену, которую дух совершает по отношению к жизни, - это измена духа по отношению к «духу», и участие в этой подрывной работе входит в число возвышенных и жестоких наслаждений нашего времени». Акт нигилизма, которым должна быть побеждена бюргерская мораль, - это обращение духа против самого себя. Э. Юнгер отрицает общепринятые ценности, raison d'etre породившего его модерна.

Таким образом, проект «тотальной мобилизации» Э. Юнгера представляет собой фундаменталистскую альтернативу модерну и заключается в попытке построения радикального, заостренного варианта выхода из кризиса ново-еропейской субъективности. Он несет типические черты проектов периода «рефлексивной модернизации» - аналитичность и универсальность. Этот проект претендует на то, чтобы стать фундаментом нового миропорядка и стремится заново оформить человеческую повседневность. Проект «тотальной мобилизации» - знак отхода Э. Юнгера от национал-революционной публицистики, круг тем которой ограничивался внутригерманской проблематикой. «Тотальная мобилизация» - ответ Юнгера на общеевропейский кризис модерна, тематизи-рующий признаки мировоззренческого и социального кризиса модерна и предлагающий свое, необходимым образом, утопическое решение модернизации модерна. Глобальность (планетарное распространение) предложенного проекта, выход размышления за пределы национального государства являются признаком близящегося перехода к постмодерну. На этом основании «тотальная мобилизация» становится непригодной для непосредственной политической реализации, что подтверждается реакцией на проект непосредственного окружения Э. Юнгера, стремившегося к политическому действию.

Интерпретация проекта «тотальной мобилизации» затруднена без включения этого проекта в контекст эпох. Противоречивое отношение к произведениям Э. Юнгера, свойственное его современникам и критикам, во многом снимается, когда они рассматриваются под углом «рефлексивной модернизации». Становится очевидной типичность юнгеровского «нового порядка». Созданием таких проектов занимались в то время многие интеллектуалы. Некоторые государства пытались насильственно восстановить тотальность утраченного мета-нарратива. «Тотальная мобилизация» стоит в одном ряду с такими проектами, как, например, «Черный квадрат» Малевича, Баухауз и прочие направления радикального авангарда. Тотальная мобилизация гештальтом Рабочего у Э. Юнгера - трансцендентная схема будущего, как «Черный квадрат» Малевича - трансцендентная схема всякой возможной картины, «отправная точка для нового искусства, которое не только анализирует старое искусство, но и должно при случае его заменить».

Изучение таких альтернативных модернистских метанарраций, как юнгеровский проект «тотальной мобилизации» позволяет по-новому посмотреть на последовательность модерна, кризиса модерна и нашей современности, которую принято обозначать как постмодерн.

Список литературы

. Архипов Ю. Писатели ФРГ о России. Вступление, составление, перевод Ю. Архипова // Иностранная литература, 1990. - № 8.

. Баткин Л.М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности.

. Бауман 3. Индивидуализированное общество / Пер. с англ. под ред. ВЛ. Иноземцева. - М.: Логос, 2002.

. Борозняк А.И. Искупление. Нужен ли России германский опыт преодоления тоталитарного прошлого?.- М.: Независимое издательство «Пик», 1999.

. Гройс Б. Фундаментализм как средний путь между высокой и массовой культурой // Ступени. Петербургский альманах. - 2000. - №1.

. Гуревич А.Я. Историческая наука и историческая антропология // Воспросы философии. - 1988. -№1.

. Кропотов С.Л. Экономика текста в неклассической философии искусства Ницше, Батая, Фуко, Деррида. - Екатеринбург: Гуманитарный университет, 1999.

9. Кроче Б. Антология сочинений по философии. - Санкт-Петербург: «Пневма», 1999.

.Купина Н.А. Тоталитарный язык. - Екатеринбург: Изд-во Уральского Университета, 1995.

11. Ленк Г.К методологической интеграции наук с интерпретационистской точки зрения//Вопросы философии. -2004. - № 3.

. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Пер. с франц. Н.А. Шматко. - СПб.: Ин-т экспериментальной социологии; Алетейя, 1998.-

. Лукач Д. Конец двадцатого века и конец эпохи модерна. - СПб: Наука, 2003.

. Михайловский А. Зрение и ответственность. Образ времени в эссеистике Эрнста Юнгера // Ex Libris НГ. -18.01.2001.- №2(174).

. Музиль Р. «Человек без свойств». В 2 тт. - М: Ладомир, 1994.

. Постмодернизм. Энциклопедия. - Мн.: Интрепрессервис; Книжный Дом, 2001.

17. Рассел Б.История западной философии в ее связи с политическими и социальными условиями от античности до наших дней: В трех книгах. - М.: Академический проект, 2000.

. Ремарк Э.М. На Западном фронте без перемен. - М.: Правда, 1895.

. Румянцева М.Ф. Теория истории. - М.: Аспект Пресс, 2002.

. Русакова О.Ф. Философия и методология истории в XX веке: школы, проблемы, идеи. - Екатеринбург: Изд-во УрО РАН, 2000.

21. Руткевич А. Прусский социализм и консервативная революция // Шпенглер О. Пруссачество и социализм./ Пер. с нем. Г. Д. Гурвича. - М.: Праксис, 2002.

. Солонин Ю.Н. Дневники Э. Юнгера. Впечатления и суждения // Юнгер Э. Излучения (февраль 1941-апрель 1945) / Пер. с нем. Н. Гучинской, В. Ноткиной. - СПб: Владимир Даль, 2002.

23. Хазанов Б. Эрнст Юнгер. Сластолюбец варварства // Новое время. - 1999. -№46.

. Хайдарова Г. Превращенная боль // Ступени. Петербургский альманах. -2000.-№1 (11).

25. Черная Л. Десять томов ненависти // Литературная газета. - 1963. -№146.

26. Шмитт К. Политическая теология. - М.: Канон-Пресс -Ц, 2000

. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории: в 2 тт. - М: Мысль, 1993. -Т.1.

. Шпенглер О. Пруссачество и социализм / Пер. с нем. Г.Д. Гурвича. - М.: Праксис, 2002.

29. Элиас H.О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования: В 2 т. - М.; СПб: Университетская книга, 2001. -Т. 1.

31. Эпштейн М. Истоки и смысл русского постмодернизма // Звезда. -1996.-№8.

. Юнгер Ф.Г. Совершенство техники. Машина и собственность / Пер. с нем. И.П. Требловой. - СПб: Владимир Даль, 2002.

. Яковлев Д.Е. Философия эстетизма. - М.: ООО «Издательский центр научных и учебных программ», 1999.

. Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М.: Издательство политической литературы, 1991.

Похожие работы

 

Не нашел материала для курсовой или диплома?
Пишем качественные работы
Без плагиата!